otshelnik_1 (otshelnik_1) wrote,
otshelnik_1
otshelnik_1

Categories:

Два Краха. Когда История даже не рифмуется (Часть 3)

Продолжение

Бутовский полигон… Бутовский полигон…


Про это нам напоминают, как правило, сверху ... С высоты своего нынешнего «гуманизма»…

А как они появились, эти «полигоны»?

Восстановить государственность с нуля в среде провалившегося в бунт вооруженного народа может только очень жестокая сила. Восстановить государственность невозможно без жесточайших репрессий. Одни только увещевания, проповеди и страстные речи на митингах этого сделать не позволят.

Ситуация в обществе распада запредельная. И распадающиеся общины и пространства могли стягивать воедино только не менее «запредельные» люди. Люди, лишенные сантиментов, иным словами, люди, достаточно отчужденные от объекта приложения сил. (При этом, конечно же, важна была и «идея». Народ, все-таки, большевиков признал, но никаким террором его нельзя было бы подчинить «кадетам».)

Однако такое закономерное положение дел имело свою тяжелейшую оборотную сторону: «запредельщики» могли, вообще, не щадить ничего, что было связано с национальной традицией. Они могли проявлять жесточайшую «непреклонность» даже там, где это не требовалось.

«Их нежные кости сосала грязь.
Над ними захлопывались рвы.»


История революционных эпох всех времен и народов – это не для слабонервных.

Что касается белых «кадетов», то их террор, уж, как минимум, не менее интенсивный, нежели красный, был террором «вхолостую». Он был сублимацией интеллигентского одиночества и интеллигентской обреченности, кровавой местью «взбунтовавшемуся хаму».
Для народа они были «господами», «буржуями», «хуже иностранцев».
Но ведь это сами «господа» двести лет создавали свой отдельный «малый народ» внутри большого, отгораживаясь от него всем, чем можно, вплоть до одежды, нравов и языка. И, будучи таковыми, они уже ничего не могли предложить народу. Никакой пламенной объединяющей идеи.
До революции все прекрасно знали, что эта трагедия назревает, это называлось: «пропасть между народом и обществом». Пропасть эта весной 1917 года и разверзлась.
   
Согласно современной официальной концепции в октябре 1917 года к власти пришли «неправильные» люди. Все произошло неправильно, неправедно и преступно.

Даже от серьезного (не официозного) историка можно услышать, что осенью 1917 года власть в России «перехватили» интернационалисты (в смысле не те, кто нужно, с точки зрения живущего сто лет спустя). И дальше он перечисляет всех видных большевиков, начиная с Ленина, причисляя их к указанным «захватчикам», причем в списке перечисленных Сталин не значится. После чего нам сообщают, что во второй половине 20-х «группе Сталина» удалось «переиграть» интернационалистов.

Иными словами, получается, что Сталин был неким инородным явлением в группе «большевиков-интернационалистов». Этакий скрытый «националист», играющий против «Интернационала». 

Однако нет никаких серьезных оснований утверждать, что, например, в 1921 году Сталин был меньшим «интернационалистом», нежели остальные. Возможно, он очень хорошо скрывал свой «национализм», однако историк не сообщает нам, с помощью каких сверхчувствительных регистраторов ему удалось обнаружить эти скрытые задатки Сталина. Ведь его соратники-интернационалисты сталинское «нутро» не раскусили и в начале 20-х годов сделали его первым среди равных.         

Но главное в другом. Кого «захватили» интернационалисты?
Может быть, национально мыслящих рабочих и крестьян?
Не могу не воспроизвести еще раз картину, которую Антон Иванович Деникин «не смог забыть до конца своих дней»:

«Пробыл в толпе около часу. Боже мой, что сделалось с людьми, с разумной Божьей тварью, с русским пахарем... Одержимые или бесноватые, с помутневшим разумом, с упрямой, лишенной всякой логики и здравого смысла речью, с истерическими криками, изрыгающие хулу и тяжелые, гнусные ругательства… Помню, что во мне, мало-помалу, возмущенное чувство старого солдата уходило куда-то на задний план, и становилось только бесконечно жаль этих грязных, темных русских людей, которым слишком мало было дано и мало поэтому с них взыщется… Хотелось сказать:

Дайте народу грамоту и облик человеческий…»


Конечно, Сурамский полк лета 1917 года – это днище. Но и то, что было повыше днища, выглядело не намного лучше.
Какое еще национальное самосознание у крестьян и рабочих, не имеющих должного образования, не знающих толком своей истории и не приобщенных ни на йоту к высоким образцам русской культуры, созданной «господами»!
Трагедия России того времени как раз и заключалась в том, что вера православная, на которой зиждилось русское единство, перестала что-либо скреплять, и людей больше ничто не связывало.

«Русь слиняла в два дня… Поразительно, что она разом рассыпалась вся…»

Гигантская энергия миллионов разнонаправленных частиц буквально испепеляла
остатки исторической России.

Броуновское движение.
Бессмысленное и беспощадное.
Или как выразился Деникин – «расплавленная стихия».
Результирующий вектор – нулевой!
Откуда «национализм» возьмется, если перед нами апофеоз его отсутствия?
Не было не только «нации», но и народа фактически не было!
Произошло полное разрушение его прежней мировоззренческой матрицы.
Кого «захватывать»?

Это, скорее, сама «расплавленная стихия» вобрала в себя горстку большевиков и растворила их внутри себя тончайшим слоем.
Не было в русском народе («господа» не в счет) ничего национально-скрепляющего, а было одно только броуновское движение. Масса разнонаправленных «векторов» с нулевой результирующей. 
В этом и состояла главная трагедия.
Нужно было создать новую мировоззренческую матрицу.
Здесь и сейчас!
«Дайте народу грамоту и облик человеческий…»
Да на это десятилетия нужны, ваше превосходительство! Единство нужно здесь и сейчас, а тут еще Вы со своими «кадетами» под ногами путаетесь.

Нужно было найти нечто общее, что можно было положить в основу единства, что позволило бы сориентировать хотя бы основную массу «векторов» в одном направлении. Не национальное, так социальное.
И это могла быть только идея социальной справедливости.
Только она.
Даже «царский сатрап» П.Н. Дурново в меморандуме для Николая II в начале 1914 года отмечал, что массы «исповедуют бессознательный социализм» и указывал на

«социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения».

Единственные!
Еще до прихода большевиков к власти прежнее основание былого единства – православие, стихийно заменялось новым основанием – «социализмом».   Причем Дурново не случайно употребил слово «исповедуют», как бы указывая на отчасти религиозный характер, казалось бы, чисто политической приверженности. 
В. Розанов:

«Переход в социализм и, значит, в полный атеизм совершился у мужиков, у солдат до того легко, точно "в баню сходили и окатились новой водой".»

Так что нынешние претензии к большевикам по поводу голой «политики», положенной ими в основу воссоздаваемой государственности, совершенно безосновательны. Большевики шли по узкому коридору возможностей. Вернее, по этому узкому коридору их вел ПРОМЫСЕЛ.

Первоначально даже не особо важно, каково будет это общее направление, важно, чтобы оно появилось, важно, чтобы масса разрозненных «клеток» сложилась в «организм», чтобы возникло нечто большее, нежели простая сумма индивидуумов – чтобы возродился народ.

Тот самый народ, который перестал существовать весной 1917 года. При этом он будет уже другим, и в то же время «тем же самым». Но сначала он будет очень «другим», а лишь существенно позднее он будет становиться «тем же самым».  Но при этом он уже никогда не будет «прежним».

И люди, прилагавшие неимоверные усилия для создания силового идеологического поля, которое должно было выстроить десятки миллионов «векторов» в общем направлении, не могли знать в деталях, каким именно будет реанимируемый ими «организм».
Если бы эти люди обладали настоящим даром предвидения, то многие из них бежали бы из страны быстрее белоэмигрантов. Но Промысел потому и Промысел, что разным участникам Смуты он открывает только часть исторических смыслов, причем на языке, им доступном, и открывает таким образом, чтобы они непременно выполнили свою часть исторической миссии.
По окончании миссии Промысел не гарантирует им даже жизнь. 

Историк хорошо знает, что позднее в СССР была создана «политическая нация» - т. н. «советский народ», состоящий из множества наций, включая и русскую, но размышляет он так, будто эта нация существовала уже и летом 1917-го.

На самом деле этой «русской нации» не было в эпоху «военного коммунизма». И ни Ленин, ни Троцкий, ни Сталин и ни кто-либо другой из большевиков, не могли быть на тот момент  «национал-большевиками» образца 1939 года. Они все могли быть только «интернационалистами». И, как это ни покажется парадоксальным, будучи таковыми, они все на тот момент  работали (каждый по-своему) на создание будущей «русской нации» и на восстановление Государства Российского по имени СССР.
(Хотя если бы им об этом тогда сообщили, то они восприняли бы это как величайшее оскорбление, а сообщившего, возможно, «поставили бы к стенке».) 

И если бы в 1920-м они заговорили языком политграмоты 1939 года, то непременно утратили бы связь с «массами». Тогдашние рабочие и крестьяне сочли бы этот язык слишком «белогвардейским», слишком… «национальным».

(Эти вопросы, конечно, должны изучать историки, но не одни, а в купе с социологами, антропологами и т. д. А рядовой «юзер»  может позволить себе лишь кратко выразить свои ощущения.)

Если «расплавленная стихия» в Октябре 1917 года захватила большевиков («триумфальное шествие советской власти»), то, следовательно, эта «стихия» имела на большевиков свои «виды».
«Расплавленная стихия» это не простое сонмище обезумевших индивидов. Это гигантское существо, подобное лемовскому океану Соляриса, со своим не локализованным, растворенным в «океане» разумом. Этот «океан» с весны 1917 года оказался на грани смерти. Для выживания ему необходимо было восстановить скелет и систему нервов, его пронизывающих.
И чтобы восстановить структурированность, для начала ему нужны были «центры кристаллизации». Требовалось воссоздать государственные и общественные структуры. Русский народ может выжить только сильным централизованным государством. Это намертво зашито в BIOS коллективного бессознательного.

Многие национально мыслящие русские люди понимали это изначально.
Известный общественный деятель дореволюционной России Борис Владимирович Никольский, ученик русского философа К. Леонтьева, был одним из лидеров «черносотенного» движения.
Его мысли могут показаться парадоксальными только тем, кто привык смотреть на историю исключительно сквозь призму «единственно правильного учения» (даже если при этом с пеной у рта его отрицает).
Своих убеждений Никольский не менял ни на йоту:

«Моего спокойствия не возмутят… никакие насилия обезумевших, остервенелых и совершенно ослепленных тушинцев из Смольного.»

Тем не менее, еще в начале 1918 года он утверждал (причем в письмах, не предназначенных для чужих глаз), что большевики («тушинцы из Смольного»)

«…выполняют всю закладку объединительной политики по нашей, русской патриотической программе, созидая, вопреки своей воле и мысли, новый фундамент…»

Более того.

«Они стихийные, неудержимые и верные исполнители исторической неизбежности

Именно «стихийные», т. е не осознающие в полной мере Промысла.
Никольский хорошо понимал, что пассионарным большевикам альтернативы нет:

«…Среди смердящих и дымящихся пожарищ будет необходимо строить с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никому из прежних деятелей, - а у них никого, кроме обезумевшей толпы».

«Никого, кроме обезумевшей толпы...»  Слухи о почти поголовно сознательных тогдашних рабочих и крестьянах были в советское время «сильно преувеличены».
Б. Никольский, так же, как и И.Бунин, воспринимает действия большевиков как запредельные:  

«Делать то, что они делают, я по совести не могу и не стану; сотрудником их я не был и не буду, но я не иду и не пойду против них…»

Однако в отличие от Бунина Никольский осознает спасительную необходимость большевистской диктатуры. 
Вместе с тем, Никольский как бы лишний раз подтверждает: для того, чтобы в сложившихся условиях делать необходимо-страшное, нужно обладать способностью смотреть на окружающее отчужденно и холодно. 

Борис Владимирович при этом прекрасно отдавал себе отчет в том, что, учитывая специфику властного «ордена», его судьба может быть печальной (он был расстрелян весной 1919 года).

«Доживу ли я до конца - кто знает? Вон вчера мне сказали, будто бы расстрелян Розанов. Я этому не верю, но, разумеется, это возможно.»

При этом он приводит впечатляющий список уже расстрелянных к тому времени русских политических деятелей и деятелей русской культуры.   
Однако, будучи видным политиком старой России, он не мог не брать и на себя вину за произошедший Крах:

«Они власть, которая нами заслужена и которая исполняет волю Промысла, хотя сама того и не хочет, и не думает…»

«Они поистине орудие исторической неизбежности. Разумеется, к ним прилипли, как железные опилки к магниту, все мерзавцы - по крайней мере худшие - старого порядка и все мерзавцы нового; но лучшие в их собственной среде сами это чувствуют, как кошмар, как мурашки по спине, боясь в этом сознаться себе самим…»

Надо признать, что происходящее «как кошмар, как мурашки по спине» чувствовали далеко не все большевики. Далеко не все…
И «мерзавцев» в эпоху смуты во всех лагерях тоже было предостаточно…

Большевикам нужно было не только восстановить государственность, нужно было еще и преодолеть противоречия, которые привели к ее распаду. Нужно было разобрать исторические завалы, которые накапливались не одно столетие. А это было не менее болезненно, нежели восстановление государственности, ибо на весь этот «разбор» оставались считанные годы. И никакая другая политическая группа не смогла бы в кратчайшие сроки провести эти необходимые реформы в жизнь, именно в силу их предельной болезненности.

Модернизация Европы – это столетия эволюции (не говоря уже о революциях). Но и там модернизация даже в эволюционные периоды проходила подчас кроваво и страшно, прежде всего, для крестьянства, которое модерн безжалостно перемалывал в горожан, а частично и в небытие.

Таким образом, в России в какие-то два десятилетия с 1917 по 1937 год оказалось спрессовано гигантское содержание Русской Истории.

Власть на весь этот революционный период являла собой некую достаточно отчужденную от народа сущность, некий «орден», существовавший отчасти над народом и помимо него, или, как говорили когда-то русские люди - «опричь». Это выражалось и в специфике его национального состава. Конечно, внизу пирамиды это не особо проявлялось, но чем ближе к вершине, тем это проступало заметнее.

Тем не менее, «орден» этот был вполне органичен ситуации, в которой Россия оказалась к тому времени. Такая власть не могла установиться в стране без санкции самого народа. Так что о химере здесь говорить не приходится. И стремительный рост численности ВКП(б) в данный период об этом свидетельствует.
Лиса, попавшая в капкан, отгрызает себе лапу, и народ, попавший в «исторический капкан» обстоятельств, если в нем есть воля к жизни, найдет в себе силы возродиться буквально из пепла.
И при этом он за ценой не постоит.

**************
Уже к середине 30-х годов политический климат в стране изменился кардинальным образом. Эти изменения в настроениях общества зрели очевидно постепенно и подспудно, но на поверхность вышли, почти стремительно. 

Еще в начале 20-х произошло определенное успокоение и первоначальное структурирование общества. Оно обретало все более органичные формы, и по мере своего выздоровления, по мере разрешения многих социальных противоречий и по мере разбора «исторических завалов» коренным образом менялась и атмосфера в стране.
Народ уже не скрипел зубами при слове «офицер». Скоро и слово «генерал» потеряет свой резко негативный смысл. Но это были всего лишь самые поверхностные проявления общего выздоровления страны.

А вот люди во власти в массе своей измениться уже не могли. Эпоха смуты создавала из них «опричников» на условиях «неремонтопригодности». Они в большинстве не подлежали «перенастройке». То, что от них требовала революционная эпоха, делало их непригодными для будущей «мирной», спокойно-созидательной жизни. Ситуацию усугубляло и то, как именно они это зачастую делали.

Общество, как живой «организм», продолжало развиваться, но на новом, более высоком витке Истории, и опричный «механизм», который и помог заложить основы советского модерна, открывавшего новые широкие горизонты, сам теперь вступал в жесткое противоречие с реальностью.

Устанавливая программы на свой компьютер, многие наверняка  получали сообщение:
«Подождите, пока программа установки удалит временные файлы.»

«Временные файлы»…
Но ведь люди не файлы, скажете вы!
Для нас – да.
Но История – дама, лишенная сантиментов.

Большая часть политической элиты в 30-е годы уже не могла измениться, по крайней мере, в той степени, в какой это смог сделать Сталин и его сторонники. Тем, кто отчужден от народа, тяжело улавливать глубинные изменения в его настроениях.
В результате те самые свойства, которые делали их исторически необходимыми в смуту, после успокоения этой смуты (во многом их же усилиями!) их же и обрекали на гибель.

Одни говорят, что большевики проводила свои репрессии вполне обоснованно, а вот по отношению к ним позднее, в 1937-1938 годах поступили незаконно и несправедливо.
Другие, напротив, утверждают, что изначально репрессии большевиков были незаконными и необоснованными, а в 1937-1938 годах их настигло «справедливое возмездие».

И спор по этому поводу подчас напоминает новую «гражданскую»…
Истина в таких случаях лежит посредине.
Но она является не простой, плоской «полусуммой» двух крайних суждений, а представляет собой сложную объемную историческую картину, для которой оба этих крайних суждения являются историческими рамками.

Говорить однозначно о «возмездии 1937 года» можно было бы только в том случае, если бы в 1917 году большевики «захватили» народ.
Однако кто кого тогда «захватил» - это еще вопрос.

Если «гады захватили», то тогда понятно – пришел Сталин и «освободил».
Это хороший сюжет для А. Дюма.
Но в этом сюжете нет Истории.
Народ в этой схеме существует как неизменная во времени «вещь в себе», он вне Истории, и он здесь фигура исключительно страдательная.

Но ведь именно с народом произошли грандиозные, мягко говоря, «изменения»: от клинической Смерти до Воскресения.

В действительности именно народ к 1935 году изменился самым решительным образом. И часть большевиков, ставшая вполне органичной составляющей общества и потому уловившая суть этих изменений, вступила в острейший конфликт с другой частью большевистской партии, не способной преодолеть изначальную отчужденность, постепенно превратившую их в социально-политических «имплантов», все больше и больше отторгавшихся стремительно выздоравливавшей «органикой».

И эта вторая часть партийно-репрессивного аппарата в силу пока еще царившей в стране атмосферы революционной нетерпимости не могла просто так «мирно» уйти. 
Новый аккорд трагедии был неизбежен.
И через какое-то время уже  «их кости будет сосать грязь».
И теперь уже «над ними будут захлопываться рвы.»
Но это будет последний звучный аккорд революционной трагедии.

(Конечно, в 1937-1938 годах были репрессированы и многие беспартийные КРы, однако это уже, так сказать, «по старой привычке» - ну, как же совсем-то без «контры»?  Но при этом члены ВКП(б) составляли большинство или, скорее, подавляющее большинство репрессированных.)

Даже трудно понять, о чем здесь уместнее говорить: об историческом возмездии или о холодной неблагодарности Истории, действующей по принципу: мавр сделал свое дело, мавр может умереть.
И дело даже не в том, что «может», а в том, что в силу исторических обстоятельств, созданных во многом самим же «мавром», не умереть он уже попросту не мог. 

Иногда приводят высказывание Н.К.Крупской, относящееся к этому периоду:

«Если бы Володя был жив, он бы сейчас сидел в тюрьме.»

Если бы «Володю», скажем, образца 1921 года в неизменном виде перенесли бы в 1937 год, то он бы сидел в тюрьме очень недолго – только на время следствия, а по его окончания был бы немедленно расстрелян.
Однако подобный «перенос» - яркий пример неисторического подхода.
Ведь если бы и Сталина образца 1921 года перенесли бы в 1937-й, он тоже был бы непременно расстрелян другим «Сталиным». «Сталиным» образца 1937 года. Сталиным, способным достаточно глубоко переживать исторический процесс и меняться в соответствии с ним.

Сталин постоянно повторял, что он ученик Ленина, то есть утверждал, что «учитель» как раз обладал указанной выше способностью, причем в существенно большей степени, нежели сам Сталин. Здесь с Иосифом Виссарионовичем нельзя не согласиться.  
Причина, по которой Сталина порой противопоставляют Ленину (не важно, с каким знаком) – все тот же неисторический подход. Эти люди сопоставляют меняющего во времени Сталина с неизменным по причине смерти Лениным. Видимо, утверждение «живее всех живых» - они понимают буквально.   

Любые попытки в более раннем Сталине разглядеть Сталина второй половины 30-х совершенно безосновательны. Конечно, острое желание увидеть то, чего нет, всегда позволяет «найти» желаемое. Однако все эти «находки» представляют собой не более чем самообман. Следствие не может опережать причину. 

Всё, что происходило с середины 30-х годов, в том числе и восстановление офицерского корпуса (22.09.1935) «во всем его буржуазном великолепии» (Л. Троцкий) – это, прежде всего, результат изменений в сознании самого народа, который еще полтора десятилетия назад убивал военспецов только потому, что они были бывшими офицерами. Убивал вопреки категорическим запретам комиссаров.

Попробовал бы Сталин образца 1935 года предложить в 1921 году восстановление офицерского корпуса! Его, возможно, самого подняли бы на штыки, как ген. Духонина. Во всяком случае, его, скорее всего, расстрелял бы другой «Сталин», «Сталин образца 1921-го».

Вообще, попытка объяснить разворот в политике 30-х годов исключительно личностью Сталина – это весьма устойчивый и крайне вредный «право-левый» неисторический «уклон».
Самый  карикатурный его вариант – это версия, согласно которой Сталин был православным агентом в среде революционеров, задачей которого было после победы революции вырвать Россию из лап Интернационала. Этакий «наш Штирлиц», которому поставили задачу «пробиться в фюреры».

На самом деле речь нужно вести, прежде всего, не о воле вождя, а о беспощадной логике Истории.

Окончание следует

Subscribe

  • "Нанометры" и "кубометры"

    Высокомерный скепсис по отношению к таким официозным передачам как «Вечера с В. Соловьевым» - вряд ли уместен. Этот скепсис - отражение…

  • Аустерлиц и Бородино

    «Очень немного требуется, чтобы уничтожить человека: стоит лишь убедить его в том, что дело, которым он занимается, никому не нужно».…

  • Почти библейский сюжет

    Это реплика по поводу предыдущего поста. Реакция оппонентов бывает разной по форме, но в ней есть одно общее содержание, вернее, общее настроение.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments