otshelnik_1 (otshelnik_1) wrote,
otshelnik_1
otshelnik_1

Categories:

Пепел и огонь (Часть 1)


«Традиция это поддержание огня, а не поклонение пеплу!"

Густав Малер

Этот афоризм очень нравится Никите Сергеевичу Михалкову.

Подумалось, стоит ли еще раз все о том же. Ну, или почти о том же.
Однако размышления эти были уже оформлены месяца полтора назад. Ну не пропадать же 40 тыс. знаков. И потом, как говорил один булгаковский персонаж: «Ведь надо же что-то описывать».

В одной из предыдущих статей приводится мнение итальянского политика и политолога Джульетто Кьеза. Он, говоря о причинах краха нашей страны в начале 90-х, в частности сказал:

«Похоже, что именно россияне - я имею в виду наших современников - затрудняются понять самих себя и свою историю.»


Причем имел в виду Кьеза не столько либералов, сколько «патриотов» (просто потому, что с либералами и так все понятно). И это явствует хотя бы из того, что в качестве примера деятеля, неспособного, по его мнению, понять Россию, Кьеза приводит Никиту Михалкова и его киношедевр «Сибирский цирюльник».
Из деликатности цитату, где говорилось про самого Михалкова, я усек. Все-таки борец с либералами, и юбилей опять же тогда имел место…

Возможно, кто-то скажет: нифигасеньки себе, наш Никита Сергеевич, оказывается, ничего не понимает в России, а «записной русофоб» де Кюстин, значит, понимает!
Кьеза и де Кюстин на Западе – исключения из правила, они уникумы. И они понимали многое из того, что не понимает Михалков.
Людей с «пониманием» Никиты Сергеевича у нас в России пруд пруди.
В этом и проблема.
Именно это «понимание» во многом и привело нас к катастрофе.

Наше катастрофическое непонимание собственной истории менее всего отражается в откровенной русофобской лжи либералов, ибо они откровенно чужие.
Это непонимание отражается, прежде всего, в заблуждениях патриотов, в «особенностях» и «оттенках» понимания нашей истории людьми в «целом положительными», неравнодушными к судьбе страны. В данном случае дело не в стремлении «прицепиться к мелочам» в представлениях тех или иных общественных деятелей, а в том, что эти «мелочи» отражают заблуждения отнюдь не шуточные.

Как создается скульптура? Берется кусок камня и отсекается все лишнее.
Если взять за исходный объект критики историка-либерала, то придется потратить гигантские усилия на «отсечение» бреда, и в результате останется «ноль». Ибо ничего, кроме бреда там нет. Так что лучше «цепляться» к тем, у кого есть все-таки определенное положительное содержание.      

Благодаря юбилею Никиты Сергеевича наткнулся на ТВ на его документальный фильм «Чужая земля». Я видел его несколько лет назад. Но сейчас я увидел не то, что показывал Никита Сергеевич – брошенные и заросшие лесом за последние 30 лет пахотные поля. Я их с ужасом видел и без подсказки режиссера все эти годы. Я видел, как появлялся дикий лес там, где еще недавно была цивилизация.
Нет, в фильме я увидел еще раз самого Михалкова. Впрочем,  речь пойдет не о фильме, речь пойдет «возле него», речь пойдет и не о Михалкове даже, а об определенной «патриотической концепции», об определенном «понимании», которое имеет место быть уже много более 3-х десятилетий.

Вот как просвещает в фильме Михалков своего спутника, местного деревенского жителя, просвещает относительно основных событий нашей истории.   

«Освобожденный (от крепостного права – otshelnik_1) крестьянин, не зная, что делать, подался в город. В городе он никому не нужен, он не квалифицированный специалист. Для пролетариата он обуза и угроза его рабочему месту. Таким образом, десятки тысяч людей, оторванных от земли, превращаются, в люмпенизированную массу, готовые на все. Во многом революционная ситуация в России сложилась именно благодаря тому, что люди пришли в город из деревни, люди с земли, оторванные от нее.
Столыпин попытался рассредоточить их из городов. Стал давать землю, появился Крестьянский банк, беспроцентный кредит. Вместе с семьей, вместе со всеми отправлялись в Сибирь, давались наделы. Там, уйдя от города, они вынуждены были заниматься хлебопашеством, они поднимали землю и за 10 лет на 30 млн. прибавилось население страны.»

Мы живем сегодня в эпоху офи-и-и-гительных историй, которые «органично» сплетаются в одну большую «инверсную» историю России ХХ века.
Прежде всего, нужно сказать, что число переселенцев было незначительным по сравнению с основной массой населения страны, а потому и население выросло на 30 млн. не благодаря переселенцам, а как отражение общего прироста в стране.  Но это так, к слову (Никита Сергеевич, видимо, просто неудачно построил фразу).
Задача Столыпина заключалась не в том, чтобы рассредоточить оторванных от земли крестьян из городов, а в том, чтобы удовлетворить претензии крестьян малоземельных.
А в городах обезземеленные крестьяне очень даже нужны были. Они нужны были для промышленности, которая развивалась нехилыми темпами. И обузой они ни для кого не были. Что касается квалификации, то с квалификацией не рождаются, ее приобретают. Квалифицированные городские рабочие тоже приходили на предприятия «салагами». Половина «городских» одной ногой стояла в деревне, а оставшиеся были городскими лишь в первом поколении.  

Интересно, согласно Михалкову, откуда, вообще, в городах всех времен и народов берутся городские жители? Периодически «готовыми» вылезают из канализационных люков?

Увы, слишком часто можно наблюдать этот джентльменский набор стандартных исторических понятийных (вернее, псевдопонятийных) символов: «Столыпин», «Россия, которую мы потеряли», «Запломбированный вагон» – далее со всеми остановками. 
Петр Аркадьевич, безусловно, был личностью для своего времени выдающейся. Он, безусловно, выдавался из общего ряда тогдашних деятелей.
Но и Карл Маркс был, безусловно, выдающимся ученым мирового значения. Однако ведь из этого вовсе не следует, что все, что он написал, было абсолютно верным.
А у нас Столыпин превратился в определенных кругах в нечто  вроде отечественного консервативно-патриотического «Карла Маркса» местного российского разлива.   

Петр Аркадьевич Столыпин большую часть жизни прожил в западной части Ковенской губернии (В Литве).  С русской деревней он соприкоснулся лишь на 5-м десятке. В Ковенской губернии и в соседней Восточной Пруссии, которую часто посещал Петр Аркадьевич, он видел преимущественно хуторские хозяйства. Иными словами он с детства видел перед собой западноевропейскую форму организации сельской жизни. И он полагал, что эта, по сути дела, чужая для России модель может привиться в русском сельском хозяйстве. Это была иллюзия.
Против его реформы с конструктивной критикой выступили именно академические круги. Прежде всего, член – корреспондент Российской Академии Наук А.И. Чупров (1842-1908 гг.)

На оптимистическое заявление Столыпина: дайте нам 20 лет спокойствия, и вы не узнаете России, его оппоненты отвечали: да ведь именно благодаря вашим реформам, Петр Аркадьевич, этого спокойствия у России и не будет.
По мнению оппонентов Столыпина, его революция экономическая неизбежно влекла за собой революцию социальную. Ведь речь-то шла о России, а не о Европе.
Даже американский советолог Р. Пайпс и тот признавал, что климат и география России требуют, скорее, коллективного ведения хозяйства.        
В России разрушение общинного сознания в пользу сознания индивидуалистического и эгоистического ведет к социальной деструкции и смуте.
Колчаковский генерал А.Будберг записал весной 1919 года:

«Восстания и местная анархия расползается по всей Сибири… Главными районами восстания являются поселения столыпинских аграрников… посылаемые спорадически карательные отряды… жгут деревни, вешают и, где можно, безобразничают. Такими мерами этих восстаний не успокоить.»

Эти восставшие, которых белые зачастую называли «большевиками», на самом деле и к большевистскому порядку были не особо восприимчивы.
Они, вообще, не были восприимчивы к какому-либо порядку.
Те, кто, по мнению Столыпина, должны были стать опорой государственности и порядка, оказались самыми отъявленными бузотерами.   
Так что на самом деле все происходило, скорее, инверсно представлениям Никиты Сергеевича.

Столыпинские реформы разрушали традицию. А сохраняли эту традицию рабочие и крестьяне, прежде всего, центральных губерний. И даже те крестьяне, которые, лишившись земли, приходили в города. Традиционное мироощущение не пропьешь. По крайней мере, сразу.

И здесь опять видится все тот же интеллигентский уклон. Дескать, Российскую империю разрушили пришедшие в города деревенские люмпены.
(А откуда люди, вообще, приходят в город?)

«Во многом революционная ситуация в России сложилась именно благодаря тому, что люди пришли в город из деревни...»

Опять деревня виновата. Наследили лаптями.

Помилуйте!
Где и когда народ разрушал российскую государственность? Во всяком случае, в первых рядах. В России государство всегда разрушала элита.
Настоящих разрушителей Государства Российского Михалков мог бы найти среди самых близких слуг государевых («кругом измена, трусость и обман»), тех самых, которые позднее стали организаторами белого движения. Но об этих персонажах Никита Сергеевич говорит, как правило, с большим придыханием.

Было бы удивительно, если бы под разрушительные события последних 30 лет Михалков не подвел, не подставил бы «попередников» 100-летней давности. Уж без этого-то никак нельзя. Надо обязательно аккуратненько перевести стрелки. Дескать, конечно, Горбачев, Ельцин, но истоки-то настоящие вон откуда.
И конечно, чуда не произошло.
В фильме появляется цитата из Троцкого. 

«Но ведь что же такое наша революция, если не бешеное восстание против стихийного, бессмысленного, биологического автоматизма жизни, т. е. против мужицкого корня старой русской истории, против бесцельности ее – во имя сознательного, целесообразного, волевого и динамического начала жизни.»

Однако в этой цитате на самом деле нет ничего «троцкистского».
Под этим подписался бы любой «прогрессивный» элемент до кадета, а то и до октябриста включительно.
Это типичный для человека модерна взгляд на традиционное общество.

Традиционное общество живет «по кругу». Люди традиционного общества не ждут особых общественных перемен. Они хотят жить лучше, но только в рамках традиционных и неизменных общественных представлений. Они вполне удовлетворены жизнью «сегодня как вчера» и жизнью «завтра как сегодня». С точки зрения модернистского сознания – это жизнь стихийная, «биологически автоматическая», «бесцельная».  Жизнь традиционного общества – настолько «по кругу», что ее поступательная составляющая, превращающая «окружности» в любимую модернистами гегелевскую «спираль», почти не заметна.

А вот общество модерна мыслит свою траекторию «развития», как практически прямолинейную, «развивающуюся» по плану, сознательно, целесообразно, «на основе волевого и динамического начала жизни».
Эти два типа сознания практически не способны уживаться в одном обществе.
Во всяком случае, уживаются они с трудом.
Запад покончил с Традицией и перешел в общество Модерна задолго до того, как это произошло в России. Глупо даже обсуждать, хорошо это или плохо. Это уже давно свершилось.
Кстати, конфликты между двумя типами сознания многократно сотрясали Запад кровавыми катаклизмами, в которых крестьянство всегда было главным потерпевшим. Драматичный процесс смены Традиции Модерном происходил в Европе в течение столетий.

Что же хочет сегодня Никита Сергеевич Михалков, как певец традиционно-патриархального сознания? 
Ведь сам он человек модерна с головы до пят. Как и все мы, грешные.
Автор этих строк вполне проживет без кинематографа (даже как зритель), без фестивалей, без авиасообщения и даже без интернета. Даже без «информационно-измерительной техники» как науки (как отрасли промышленности у нас ее все равно давно уже нет).
А вот Никита Сергеевич без своих модернистских прибамбасов вряд ли сможет существовать. Ему просто необходимо «фигурировать».
Так чего же он хочет? Сохранения традиционного общества задним числом?
Но эта «хотелка» запоздала примерно на столетие.
Или он хотел бы модерна в рамках узкого интеллигентно-буржуазного класса (для себя), а чтобы остальной народ оставался в рамках Традиции?
Так ведь этого столетие назад сам народ не захотел.      
Не революция разрушила Традицию, а эрозия Традиции, достигнув в народе определенного уровня, привела (после разрушения представителями элиты государственной власти) к невозможности восстановить что-либо на прежних традиционных началах.
Как заметил В. Розанов («Апокалипсис нашего времени»):

«Переход в социализм и, значит, в полный атеизм совершился у мужиков, у солдат до того легко, точно "в баню сходили и окатились новой водой". Это — совершенно точно, это действительность, а не дикий кошмар».


Предположим, я вместе с Михалковым признаю, что произошедшее было «кошмаром». Но ведь от этого историческая действительность «совершенно точно» не перестанет быть, такой, какой она была!
Не революция убивала Традицию, а эрозия Традиции была одной из важнейших причин революции. Стремительная эрозия Традиции это и есть Революция.
Эта инверсия причины и следствия - явление почти всеобщее.

Но, главное заключается в том, что жить традиционному обществу рядом с обществами модернизированными не рекомендуется, ибо эта жизнь, вероятнее всего, будет весьма короткой.
Россия проиграла Крымскую, Японскую и Германскую войны только потому, что была либо не модернизирована, либо не достаточно модернизирована.
Следующая война в состоянии «традиционно-патриархальном» (в состоянии, любимом и единственно правильном, с точки зрения «модернизированного» Михалкова) для нас должна была быть последней.   Традиционное общество, как правило, сословное, плохо сочетается с разделением труда эпохи модерна и, как следствие, не способно в должной мере на индустриализацию. Так получилось, что на проведение модернизации и индустриализации у России оставались считанные годы. 
Как сказал в 1931 году Вождь:

«Мы отстали от развитых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать этот путь за 10 лет, иначе нас сомнут».


1931+10=1941.
Сомнут! Не те, так другие. А, возможно, и все вместе.
Сомнут и не посмотрят на то, что с точки зрения великого русского режиссера традиционно-патриархальное общество – это «самое правильное» общество.
Ибо есть ведь и другая точка зрения, согласно которой правильное общество – это то, которое, все-таки, ни при каких обстоятельствах не сомнут.

Еще накануне 1928 года никто в СССР и не собирался реально проводить коллективизацию. Разговоров и «теоретических» разработок было много. Но все это не выходило за рамки отдаленных проектов.
Еще в конце 1927 года Сталин говорил, имея в виду коллективизацию:

«К этому дело идет. Но к этому дело еще не пришло и нескоро придет».

Осуществлять во имя реализации чистоты «изма» такие грандиозные преобразования, которые на самом деле были чреваты падением и советской власти, и самой государственности Российской, никто бы тогда не стал.
Представлять большевиков в качестве безответственных социальных экспериментаторов, могут только настоящие безответственные экспериментаторы последних трех десятилетий, стремящиеся перевалить со своей абсолютно больной головы на существенно более здоровую. На сравнительно здоровую.
(Достаточно сравнить результаты двух тридцатилетий, 1922-1952 гг. и 1990-2020 гг., чтобы понять, какие именно элиты на самом деле останутся в нашей истории безответственными экспериментаторами. Если, конечно, у нас эта будущая история будет.)

Дело в том, что к 1928 году Россия попала в исторический капкан. В капкан этот она попала давно, вот только полное осознание этого пришло лишь к 1928 году. Воля народа быть, строить империю и создавать свою цивилизацию в весьма специфических климатических и географических условиях неизбежно приводила к этому. И выжить иначе, как империей, отдельной цивилизацией, народ не мог.

Дело в том, что в 1928 году объем товарного хлеба составил чуть более 10% произведенного крестьянами. Это означало, что крестьяне не могли толком прокормить даже существующее городское население. В городах были введены карточки. А уж про индустриализацию, требовавшую существенного увеличения городского населения, нужно было просто забыть. (Подробнее об этом можно прочесть у В.В. Кожинова. "Россия Век ХХ". Т.1)
При этом производство хлеба по сравнению с дореволюционным не уменьшилось. Но до революции 70% товарного хлеба производили крупные коллективные капиталистические хозяйства, наподобие советских совхозов и крупных колхозов. У них были существенно выше и эффективность производства вообще, и производительность труда в частности.       
Однако за время гражданской войны все эти предприятия были разграблены крестьянами, а земли их были поделены между ними. Крестьяне это делали без всякого понукания со стороны большевиков. Это началось еще в 1905 году. А уже летом 1917 года аграрными беспорядками, «черным переделом», было охвачено более 90% уездов. Это была давнишняя мечта крестьянства, и вставать на пути реализации этой мечты, мягко говоря, никому не рекомендовалось. Да большевики, понятное дело, и не пытались.
В результате этого мелких крестьянских хозяйств стало значительно больше, но почти весь произведенный ими хлеб они потребляли сами.  И поднять эффективность таких хозяйств в кратчайшие сроки было невозможно. Для этого в любом случае нужна была индустриализация. Но для индустриализации нужен был хлеб. Ведь нужно было увеличить численность городского населения – численность едоков, не занятых производством продовольствия. Но взять новых горожан можно было только из деревни, тем самым на определенное время уменьшив общее производство продуктов питания!

Порочный круг.

К тому же, крестьянин не даст хлеба (как не давал он его уже в 1928 году), если ему не дать в обмен промышленных товаров. Но для производства этих товаров нужна индустрия, и на время ее создания нужна такая система, при которой государство будет иметь возможность просто забирать у крестьян товарный хлеб, забирать, во многом «за так». То есть не как товар, а как дань, оброк. Это тем более актуально, что те же тракторные заводы должны были стать во многом танковыми.

Вот и вся «идеология».

Если полностью отвлечься от любого идеологического инструментария, то это можно назвать временным вынужденным закрепощением крестьянства.

Круг замкнулся.
Капкан.
В результате большевики, будто витязь на распутье, остановились перед камнем с тремя надписями.

- Восстановление крупных капиталистических хозяйств.
- Отказ от дальнейшей урбанизации и индустриализации.
- Коллективизация.

И никаких других надписей «на камне» не было, и быть не могло.
Дело даже не в том, что первый путь противоречил идеологии. Большевики хорошо владели словесной эквилибристикой и могли объяснить все, что угодно. Дело в том, что этот путь тоже был не быстрый, но главное, этого категорически не потерпело бы крестьянство (эквилибристика эквилибристикой, но – за что боролись!).

А второй путь означал историческую капитуляцию и уход в небытие, причем не только советской власти, но, главное, России, как цивилизации. Ибо немодернизированная Россия рядом с модернизированным и высокоразвитым Западом долго просуществовать не сможет.
Так что не было на самом деле у большевиков выбора.
Вернее, был – но это был выбор между борьбой и капитуляцией.
Между жизнью и смертью.
И учитывая психологию большевиков – никакого выбора не было.
Но, главное, что их «выбор» на самом деле не определялся их «измом». Просто выбор был этому «изму» созвучен. Большевистская идеология хорошо «ложилась» на этот выбор.
Большевики, вообще, в русской истории появились как то уж очень «по месту». Вот уж действительно вспомнишь фельдмаршала Миниха с его «Россия управляется непосредственно Господом Богом». (Если говорить о дне сегодняшнем, то  либо мы этого не видим, либо Он на нас уже рукой махнул.)


И сегодня мы тоже почти ежедневно выбираем не из множества вариантов, а на основании этой простой дихотомии - «жизнь-смерть», только вряд ли осознаем это.
Ибо результаты нашего выбора проявляются с определенным временным лагом.
А что выбираем мы?
Ну, что выбираем, то и выбираем…
Время покажет.

Нынешняя ненависть к большевикам, существующая в обществе, проистекает на самом деле не от их жестокой придури, каковая частенько проявлялась.
И не от их определенной этнической чужеродности (в «интернациональный период», чем выше к вершине власти, тем это было заметнее).
И не от деятельного русофобского высокомерия «чужаков», которое, безусловно, активно проявлялось, особенно в «интернациональный период», прежде всего, в культуре.   

Складывается впечатление, что и осознанная, и подсознательная ненависть к большевикам, активно бытующая в определенных стратах нынешнего общества, это, на самом деле, подсознательная ненависть потребителей-капитулянтов к борцам и победителям.
А все остальное это лишь повод.

Еще раз повторю: дело не столько в том, какими были большевики, дело в том, какими комплексами одержимы их современные критики.


Продолжение на следующей странице
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 15 comments